Твой дух — игла, что саван тебе шьёт,
А тело — труп, который не гниёт,
И ты везде доволен как бурьян,
Всегда влюблён и постоянно пьян,

Влюблён всем телом в этот самый дух,
А духом всем — в Единое-без-двух,
Как чудно, что капризная игла
Уже почти что саван доткала!

Мертвец внутри, снаружи психопат,
Ты познаëшь, что мир это распад,
Распад всего, что дышит и цветёт,
Всё это смерть однажды обретёт,

И смех твой содрогается над тьмой,
Ведь смерть — тропа, ведущая домой,
А ты на ней лежишь и жадно пьëшь
Одновременно истину и ложь.

Ты милосерден больше чем жесток,
Пустивший корни в Господа цветок,
Так протяни ко всем, кто нездоров
Пустые руки, полные даров,

Взгляни на небо чёрное без звёзд,
Теперь весь мир — твой праздничный погост,
И здесь повсюду бродят мертвецы,
Бессмертия безумные ловцы,

Их жемчуг — время, ставшее нугой,
Янтарно-липкой, сладкой и тугой.
Они как ты, хмельные мотыльки,
Их пьяных глаз смешные угольки

Расскажут о любви и о тоске,
И наша смерть висит на волоске,
Ведь скоро новой жизни кутерьма —
Там красота, сводящая с ума.

///

Роса в паденьи испустила блик,
Из этой точки света я возник,
Но скоро обязательно исчезну,
И вот уже, проваливаясь в бездну,
Я возвращаюсь в лучезарный лик,
Мою вселенноглазую отчизну,
Затем как любопытный озорник
Вхожу своим лучом, но не в росу,
А в каждый атом солнечного леса,
И влагу поднимаю из земли,
Потом опять делю её на капли —
Пусть время вспять течёт,
Пусть жнётся время,
Пусть бесконечно тянется любовь.

///

Спхота Мирры

Бесстыдное пространство обнажилось,
Затем зажглось со всех восьми сторон,
И я в нём, исступлëнная, кружилась,
Безумная как граф Лотреамон.
Я танцевала словно электрон —
Везде по обозримой орбитали,
Вокруг меня кометы пролетали,
Похожие на огненных ворон.
Вдруг свет погас;
Теперь я здесь одна,
Испугана, безлика, холодна,
Лишённая пространства и движенья,
Я будто потеряла отраженье —
Сейчас я абсолютно не видна.
Как описать отсутствие себя?
Как выразить потерю начертанья?
Здесь нет самой идеи расстоянья,
И крик свой через вечность ястребя,
Я знала:
Он не сможет мне помочь.
И хорошо. Теперь я буду ночь.
Беззвëздная, беззвучная, бесстра-...
Но тут во мне возник язык костра,
Вернее, я сама была гореньем,
Самим себя в себе смотрящим зреньем,
И вот задули страшные ветра,
Огонь исчез, а с ним исчезла я.
Осталась только трель без соловья,
Но мне уже не боязно прощаться
Со всей собой,
И заново сгущаться,
Я знаю, что как злак среди жнивья —
Так прорасту из Бездны;
Мой румянец
Зажжëтся вслед за тактовой чертой,
Глиссандо над кошмарной пустотой —
Бессмертие даровано как танец
Ста тысяч солнц с тотальной слепотой.

///

АДАМ И ХАОС

Лишённый стыда и одежды, он вышел из ила,
Похожий на птичку, взлохмаченный и узкоплечий.
Он чувствовал дрожь, потому что его говорило,
А значит сначала посредством чего-то оречило.
Он был ещё глиной, строптивой и очень инертной,
Строптивость его обжигалась палящей возгонкой,
И вот уже глина в нëм стала звенящей и звонкой,
Но тут же себя осознала конечной и смертной.
Тогда он решил рассмеяться над собственной дрожью,
И дать ей название, став сопричастным творенью —
Так слово его зашептало пшеницей и рожью,
Потом закричало цветущей весенней сиренью,
Затем отразилось от гор и возделанных пашен,
И сделалось тучей на небе, свирепой и сизой,
Слова облачили его полыхающей ризой,
И в их ожерелье он стал совершенно бесстрашен.

///

Он придёт, а за ним в этот мир постучит тишина,
То есть с наших вещей шелухой опадут имена,
И огромные толпы во ртах городских площадей
Превратятся в одно безъязыкое племя людей.
Он один сохранит в своём сердце звенящую речь,
И слова его будут как жалящий огненный меч,
В эту вечную ночь завершится движенье времëн,
Но посланник оставит не слово, а Имя Имëн.
Это Имя зажжëтся во тьме вопреки холодам,
И любой обожжëтся им, как обжигался Адам —
Из немого птенца, что растерян, взъерошен и гол,
Человек превратится в гремящий и грозный глагол.
И тогда мы пойдём голосить краснощëкой весной,
Будто армия радости в битве со злой тишиной,
Этот хор как ракета промчится по влажным лесам,
И потянутся травы навстречу его голосам,
И поднимется Солнце, и заново вспыхнет заря,
На своём языке с чернотою небес говоря.

///

Я родом оттуда, где в рост человечий фиалки,
И бабочки дремлют без страха в лилейных бутонах,
Там есть только танец беспечных и пьяных фотонов,
О, сердце сердец! И четыре всевидящих прялки
Уже заплетают концы своей солнечной пряжи
В спираль генокода, и ткут меня словно руно,
Смолистая кровь моя сладкая будто вино,
И девочка тëплыми пальцами мажет и мажет
Уставшие ступни сандаловой пастой и мирром;
Мои ль это ноги? Недвойственность нежности; запах
душистого леса приносит зверёнок на лапах,
И я вспоминаю как был человеческим миром.

Я был Рамаяной, Гомером и музой Христа,
Прообразом той первобытной неведомой тьмы
В которой из пенистой бури рождались псалмы —
Я ткань, я папирус, исписанная береста!

И снова обратно, как будто ныряешь под воду,
И щëки пытливо обнюхает кроха-лисëнок;
Я был в вашем мире лучистый игривый бесëнок,
А в мире повыше меня называют свобода.

///

Внутри меня негаснущий джихад,
Я знаю: где цветенье, там распад,
Вот девочка с ромашкою за ухом,
Но время превратит её в старуху,
И кровь её свернётся в трупный яд.
Послушай смех весёлой детворы,
Они хохочут лишь до той поры,
Пока глазницы Смерти смотрят мимо.
Ищи опору в том, что нерушимо —
В самом огне, сжигающем миры.
Мои слова жестоки и тихи:
Всё это тело — куча требухи,
Ты слишком мало думаешь о смерти,
Поверь, тобой пирующие черти
В аду напомнят про мои стихи.
Без тени страха двигайся вперёд,
Завял цветок, теперь и твой черёд,
Восстань из пепла Бездною Великой,
Исполненной очей, тысячеликой —
Что не рождалось, то и не умрёт.

///

Сознание твоё перед тобой,
И его форма может быть любой —
То бабочкой, то девочкой рябой,
То госпожой, то шлюхой и рабой.

Сознание — бубенчик шутовской,
Оно звенит и счастьем, и тоской,
Сгущается над гробовой доской,
Пространство в женской форме, ты в мужской.

Бубенчика блестящий язычок
Выплëвывает пламени пучок,
Но огнь его чëрен как зрачок,
Танцуй во тьме, Сознания волчок!

Безбрежным лютым светом залита
Гранитная надгробная плита,
Там кости лицедея и шута
Целует внеземная красота.

Так встань же и любуйся, ты в строю
Бессмертных, обитающих в Раю,
Я лоскутки души твоей крою,
И тишиной тебя благодарю.

Друзья твои бегут к тебе гурьбой,
Ты шар огня небесно-голубой,
Здесь всё вокруг поëт наперебой,
Как радо вновь увидеться с тобой.

Посвящается Степану Прошину.

///

Подражание Ибн аль-Фариду, царю влюблëнных

Я отворяю глаз своих гробницу,
Душа моя, шахидка и блудница,
Пламенноокой птицей оголтелой
Впорхнула в рот и оживила тело,
Я мёртвым спал почти что три часа,
Лежал в траве как пьяная роса,
Теперь воскрес и снова пью вино,
Мне всё блаженно, свято и равно,
Глоток — и я глупею как дитя,
Второй — и, вихрь золота взметя,
Я плоть теряю, делаясь волной,
Играющейся, доброй и шальной,
Но в горло третий просится глоток,
Теперь повсюду счастья быстрый ток,
Как будто рай течёт из моих глаз,
И вот я пью уже в четвёртый раз,
Но больше мир вокруг не нахожу,
Я отовсюду сам в себя гляжу,
Есть лишь сплошная вязь моих имён,
Одно — Любовь, другое — Смерть Времён,
Их тысячами хочется взреветь,
Всё пить и пить, вовеки не трезветь,
И пятый раз вино течёт в мой рот,
Я совершаю полный оборот,
Вдыхаю душу в глины сонный ком,
Он распластался рядом с кабаком,
Стекает с красных губ его слюна,
А в бурдюке ещё полно вина…

///

Жадно всецвéтилась, пузыри́лась,
Кошкой звери́лась и щукой ры́билась,
А поняла, что мною узрилась —
Рассвирепела, вздыбилась!
Тут же тебя омужило и ожинило,
Исстрекотало стаями светострел,
Что же тебя жемчужило и пружинило?
То, что до этого я на тебя не смотрел.
Помнишь как плакала птенчиком в мясорубке,
Как ястребила клëкот степного грая,
Как ворковала зобиком у голубки,
Сразу во всех человеческих птиц играя?
Тварь своевольная, пенистая, кровавая
Прямо сейчас из глаз моих выродилась,
И в луговые цветы и травы
Как потаскуха вырядилась —
Бойся теперь топора лесоруба,
Бойся всем сердцем своим осиновым,
Если бы ты не любила грубо,
Я бы тебя не насиловал,
Я бы душе твоей маковой и тревожной
Не посылал бы нош тяжелее вербы,
И не валял бы до хруста в пыли дорожной
Месяца серп ущербный,
Не расстилал бы кошмарных небес шелка,
Звëздами жирными в небе бы не сорил,
Не сочленял бы молекулы в цепь белка,
Я бы вообще тебя, глупую, не творил.
Хочешь, обратно всё в бездновость распущу,
Хочешь, я звëзд уродство смахну рукой
И без билета тебя пущу
Под покрова покоя?
Только ты не осилишь его тиски,
Снова челом попросишь венец терновый,
Снова обратно потянешься от тоски,
И начинай по новой.
Если тебе милее страстей острог,
Будь пожираема пламенем, дорогая,
Но, хоть и голос мой очень строг,
Мне не нужна другая,
Я бы иную смëл как сметают прядь —
Скучно с безропотными рабами.
Я заклинаю тебя: гладь
Имя моë губами,
Гулким пещерным эхом произноси,
Жги моим именем свой соловьиный рот,
Или светила в небе сойдут с оси
В судный солнцеворот,
Или я время вечностью истреблю,
Или пространство выверну как рубашку,
Всё потому что тебя люблю,
Глиняную дурашку.